— В чем дело, приятель? — спросил лорд Фоули, приближаясь ко мне.

— Не вижу, милорд, — отвечал я, усаживаясь на полу и потирая голову. — Я обо что-то споткнулся и упал. Если вы соизволите посветить мне, я выясню, что это было…

Он опустил свечу, и я, щурясь при желтом пламени, стал разглядывать препятствие на полу.

Это было тело человека. Он полулежал, раскинув руки и ноги, поверх картины «Смерть Икара» (весьма среднего качества, как позже сообщит мне лорд Фоули), которая была ft прислонена к книжному шкафу, — видимо, ее собирались повесить.

Я сказал «тело», потому что неестественная поза не оставляла сомнений в том, что этот человек мертв. Голова его безвольно свешивалась на грудь, покоясь на складках тяжелого подбородка. Из круглого отверстия в виске выползало нечто вязкое, напоминающее мякоть гнилой сливы, в которой копошатся черви. Это месиво из мозгов, крови и костей заляпало его парик и образовало липкую дорожку, сливающуюся со струйкой слюны, сочащейся из его рта. Потрясенный столь чудовищным зрелищем, вызывавшим у меня омерзение, я сидел, словно пригвожденный к полу. Но даже в этом состоянии отупения я сразу узнал гротескные черты — изрытый ямками нос картошкой и толстые мясистые губы, узнал тучную фигуру в пышном наряде из шелка, кружев и бархата. Это был хозяин усадьбы, лорд Монтфорт, в чьем доме я жил вот уже несколько дней. Лицо лорда Монтфорта, при жизни красноватое в силу его вспыльчивого нрава и склонности к излишествам в еде и питье, со смертью утратило свой привычный цвет. Щеки, на которых прежде проступал нездоровый румянец, теперь под вытекающими из раны ручейками крови были бледно-лиловыми и зернистыми. Как живо я помню неестественные краски, выхваченные из темноты свечой Фоули: на фоне белизны кости, напудренного парика и накрахмаленного галстука поблескивают синюшная плоть и алая густеющая жижа.